Давление политики на научные достижения

0
Тихонов Леонид Васильевич11/24/2019

Весной 1887 года отношения между Францией и Германией резко обострились. В апреле немцы схватили на границе и насильно увели на герман­скую территорию французского пограничного чиновника Шнебеле. В воздухе запахло военным конфликтом. Взрыв яростного национализма охватил буквально все круги французского общества. Группа видных музыкаль­ных деятелей из шовинистических соображений стремит­ся не допустить на парижскую сцену оперу немецкого композитора Р. Вагнера «Лоэнгрин». Военная тревога способствовала росту популярности генерала Буланже, прозванного «генерал Реванш». Спекулируя на ультра­патриотических настроениях, генерал рвется к власти. Францию охватила буланжистская лихорадка. В своих публичных выступлениях генерал любит повторять, что в будущей войне наступление — единственный вид бо­евых действий, отвечающий французскому духу. Нарас­тает опасность установления в стране военной диктату­ры. Пик «буланжизма» приходится на январь 1889 года, когда генерал на выборах в парламент одержал победу над выставленным против него республиканским канди­датом.

Не менее ярко выраженные шовинистические настро­ения царили в немецком обществе, охватывая все слои населения. Яд недоверия и подозрительности к предста­вителям других стран, прежде всего к французам, про­ник даже в научные круги Германии. Некоторые колле­ги Вейерштрасса по Берлинскому университету и по Прусской академии наук исподволь выражали свое недо­вольство и раздражение его широкими международными связями и особенно его дружественными отношениями с французскими математиками. Известный шведский астроном Г. Гильден с шутливой иронией обронил как- то замечание о «лиге взаимного восхищения», в которую включил Вейерштрасса, Эрмита, Миттаг-Леффлера, Пуанкаре и Ковалевскую. Его шутка получила хожде­ние в европейских научных кругах, но немецкие ученые порой вкладывали в нее далеко не тот доброжелательный смысл, который имел в виду автор.

Вейерштрасс отчетливо осознает неодобрительное от­ношение к себе со стороны некоторых коллег, и его это весьма тревожит. Осторожность и осмотрительность скво­зят в письмах немецкого математика к Ковалевской. Не раз предостерегает он свою ученицу от необдуман­ных шагов, могущих повлечь действительные и мнимые осложнения. Так, например, узнав о ее намерении по­лучить степень доктора наук в Париже, он предупреж­дает: «Как в Германии, так и в Швеции произошел бы страшный скандал, и даже хорошо к тебе относящиеся люди отвернулись бы от тебя».

Именно со стороны националистически настроенных кругов Германии последовали наиболее активные напад­ки на первую конкурсную тему, предложенную Вейерштрассом. Особенно усердствовал известный немецкий математик Леопольд Кронекер, бывший ученик Дирихле. Весьма неуживчивый и желчный человек, не более по­лутора метров ростом, доставлял порой немалые неприят­ности окружающим своими ядовитыми намеками и рез­кими личными выпадами. Его выступления и критиче­ские замечания в адрес жюри конкурса носили далеко не чисто научный характер. Международный конкурс, несомненно, воспринимался всеми как своеобразный матч-турнир между двумя крупнейшими, противостоя­щими друг другу математическими школами — немец­кой и французской. Не было никаких сомнений, что спор за премию короля Оскара сведется в основном к борьбе между математиками этих стран. Но из четырех предложенных тем по крайней мере по двум немецкие математики не могли рассчитывать на успех. Еще до конкурса Пуанкаре продемонстрировал свое неоспори­мое превосходство в исследованиях, близких к четвертой теме. А его блестящие работы по качественной и анали­тической теории дифференциальных уравнений почти не оставляли надежды любому из его возможных конкурен­тов и по первой теме. Поэтому первая и четвертая темы не устраивают Кронекера и некоторых его коллег. Фран­цузский математик, которого они еще совсем, недавно считали молодым и подающим надежды, незаметно вы­рос в такую грозную силу, завоевал такой международ­ный авторитет, что соперничать с ним в сфере его инте­ресов, которая с каждым годом неуклонно расширяется, считалось почти безнадежным делом.

Попытки возглавляемых Кронекером кругов отвести нежелательные им темы не увенчались успехом. «На «грязной» истории, в которой друг Кронекер сыграл такую нечестную, частью смешную, частью до­стойную презрения роль, я останавливаться не буду», — пишет Вейерштрасс в сентябре 1885 года Ковалевской. Необъективность и пристрастность этих поползновений не вызывают у него сомнений: «То, что указывает Кронекер против № 4, а в новом письме к Миттаг-Леффлеру также и против № 1, совершенно несправедливо и, по существу, компрометирует его». Когда же стали проса­чиваться слухи о намечаемом присуждении премии двум французским ученым, в месяцы, непосредственно пред­шествовавшие объявлению результата, националистиче­ские настроения немецких математиков выразились в открытой и резкой форме.

Вейерштрасс весьма болезненно воспринимал такой оборот событий. В эти дни он писал Миттаг-Леффлеру по поводу решения жюри: «Как оно было воспринято в известных кругах, можете себе представить. А теперь еще и широкая публика узнает, каких математиков ко­роль пригласил в жюри и каких не пригласил. Но я, щадя Вас, не касаюсь той трескотни, что поднимается». Патриарх немецких математиков недвусмысленно опа­сается той реакции своих соотечественников, которая по­следует, когда станет известно о его участии в работе жюри. После того как Миттаг-Леффлер в письменной форме известил Академию наук Франции о присужде­нии премии Пуанкаре и Аппелю и поздравил с победой французских ученых, Вейерштрасс сообщает ему: «Ваше письмо секретарю Парижской академии здесь многих обозлило и, удивительным образом, за все, с этим свя­занное, делают ответственным не Вас, а меня».

Не в этих ли общественных настроениях следует искать подлинную причину явно намеренной задержки Вейерштрассом своего отзыва? Впрочем, несправедливо было бы упрекать великого математика в малодушии. Требовалось действительно немалое мужество, чтобы устоять перед массированным нажимом со стороны огол­телых националистических кругов, перед которыми па­совал не один выдающийся ученый. Достаточно вспо­мнить прискорбный случай, происшедший в эти же годы с Робертом Кохом, прославленным немецким биологом.

Общественное мнение Германии не устраивала про­возглашенная в медицине «эра Пастера», раздражало об­щепризнанное первенство французского ученого на ми­ровой арене. И вот со стороны правящих кругов начи­нают оказывать прямое давление на Р. Коха, поскольку он единственный, как считают, может соперничать с Луи Пастером. Ему неоднократно намекают, что неплохо бы потрясти мир новым немецким открытием (не все же французам первенствовать в науке!), дают понять, что за почести и привилегии, которыми он пользуется, нуж­но расплачиваться. Бесцеремонный нажим на известно­го ученого приводит к тому, что в августе 1890 года (то есть на следующий год после присуждения премии ко­роля Оскара) Роберт Кох выступает на X Международ­ном конгрессе медиков в Берлине с сенсационным заяв­лением: им найдено средство лечения туберкулеза — ту­беркулин.

Сотни участников конгресса разнесли по всем стра­нам радостную весть о том, что человечество обрело на­конец лекарство от самой страшной болезни, уносившей столько жизней. На короткое время Берлин действитель­но стал «центром мировой медицины», новоявленной Меккой для всех жаждущих выздоровления. Мир поме­щался на Роберте Кохе и его туберкулине, и никого не насторожило то обстоятельство, что немецкий ученый не раскрыл тайну своего лекарства и держал в секрете свои опыты. Настолько велик был его авторитет в ученом ми­ре. Но после того как туберкулин ввели в действие, на­ступило внезапное и жестокое отрезвление. Со всех сто­рон стали поступать сообщения о смерти больных, лечив­шихся «жидкостью Коха». И ни одного достоверного случая выздоровления! Туберкулин провалился целиком и полностью. Эта катастрофа надломила Р. Коха и как человека и как ученого. Разыгравшиеся трагические со­бытия целиком можно отнести на счет больного нацио­нального самолюбия в ученой среде Германии. Можно понять, как нелегко приходилось Вейерштрассу в такой атмосфере, зараженной националистическим угаром.

А.А. Тяпкин, А.С. Шибанов. Пуанкаре. — 2-е изд. — М.: Мол. гвардия, 1982. – С. 182-186.
Следующая статья
Биографии
Жорж Санд: «Труд воображения сам по себе достаточно увлекателен»
Жорж Санд — автор более 90 романов, десятков новелл, пьес, многотомной автобиографии, огромного количества критических статей и писем. Всю свою сознательную жизнь она производила не менее 20 страниц в день, вернее, в ночь — работала она всегда по ночам, усвоив эту привычку в ранней юности, когда ухаживала за больной бабушкой и только по ночам оставалась одна и могла предаться мечтам. Взрослая Жорж Санд выскальзывала из-под одеяла, оставив очередного любовника мирно почивать, и посреди ночи приступала к очередной книге. К утру она и сама не помнила, что написала в близком к лунатизму состоянии....
Биографии
Жорж Санд: «Труд воображения сам по себе достаточно увлекателен»
Биографии
Гала: жена, муза и продюсер Сальвадора Дали
Биографии
«Интеллектуальный грабеж» в жизни Наталья Бехтеревой
Биографии
Мишель Обама: выйти на работу или превратиться в няню?
Биографии
Николай Иванович Вавилов: заметки о науке
Биографии
«Робинзонада» – идеологизация романа на дело Французской революции
Биографии
Фрида Кало: роль отца в становлении художницы
Биографии
Продвижение Кембриджа в Европе: Эразм Роттердамский
Биографии
Отец как эталон и ориентир для Маргарет Тэтчер
Биографии
Амелия Эрхарт: «Если через год мы не найдем счастья вместе, то ты отпустишь меня»
Биографии
Инновации шведского инженера Людвига Нобеля на удмуртском производстве
Биографии
Если бы Мария Монтессори не стала педагогом, ее имя все равно бы осталось в истории
Биографии
Джейн Остин: «Не представляю себе, как можно сочинять, когда в голове вертятся бараньи котлеты и ревень»
Биографии
Узнаваемый и функциональный гардероб королевы Елизаветы II
Биографии
Федор Михайлович Достоевский / «Тысяча и одна смерть»
Биографии
Кишка «рванула»: история Светланы Сургановой