Исаак Бабель и Антонина Пирожкова: как партнеры развивают друг друга

0
Фрагмент нашла Виктория Матущенко, модератор клуба LivreLady3/22/2023

Рабочая комната Бабеля служила ему и спальней; она была угловой, с большими окнами. Обстановка состояла из кровати, замененной впоследствии тахтой, платяного шкафа, рабочего стола, возле которого стоял диванчик с полужестким сиденьем, двух стульев, маленького сто­лика с выдвижным ящиком и книжных полок. Полки Бабель заказал высотой до подоконника и во всю длину стены, на них устанавливались нужные ему и любимые книги, а поверху он обычно раскладывал бумажные лист­ки с планами рассказов, разными записями и наброска­ми. Эти листки шириной 10 и длиной 15-16 сантиметров он нарезал сам. Работал он или сидя на диване, часто под­жав под себя ноги, или прохаживаясь по комнате. Он ходил из угла в угол, держа в руках суровую нитку или тонкую веревочку, которую все время то наматывал на пальцы, то разматывал. Время от времени он подходил к столу или к полке и что-нибудь записывал на одном из листков. Потом хождение и обдумывание возобновля­лись. Иногда он выходил за пределы своей комнаты — зайдет ко мне, постоит немного, не переставая наматывать веревочку, помолчит и опять уйдет к себе. Однажды в ру­ках у Бабеля появились откуда-то добытые им настоящие четки, и он перебирал их, работая, но дня через три они исчезли, и он снова стал наматывать на пальцы веревочку или суровую нить. Сидеть с поджатыми под себя ногами он мог часами; мне казалось, что эта привычка зависит от телосложения.

Антонина Пирожкова и Исаак Бабель

У Бабеля никогда не было пишущей машинки, и он не умел на ней печатать. Писал он перьевой ручкой и черни­лами, а позднее ручкой, которая называлась «вечное пе­ро». Вечной она, конечно, не была, ее надо было заполнять чернилами каждый раз, когда она переставала писать. Свои рукописи Бабель отдавал печатать машинистке, и какое-то время это делала Татьяна Осиповна Стах, пока она жила под Москвой и работала в Москве.

Рукописи хранились в нижнем выдвижном ящике пла­тяного шкафа. И только дневники и записные книжки находились в металлическом, довольно тяжелом ящичке с замком.

Относительно своих рукописей Бабель запугал меня с самого начала, как только я поселилась в его доме. Он сказал мне, что я не должна читать что-либо, написанное им начерно, и что он сам мне прочтет, когда будет готово. И я никогда не нарушала запрета. Сейчас я жалею об этом. Но проницательность Бабеля была такова, что мне каза­лось — он видит всё насквозь. Он сам признавался мне, как Горький, смеясь, сказал как-то: 

— Вы – настоящий соглядатай. Вас в дом пускать страшно.

И я, даже когда Бабеля не было дома, побаивалась его проницательных глаз.

Ко времени нашей совместной жизни с Бабелем я уже поступила на работу в Метропроект. Он относился к моей работе очень уважительно и притом с любопытством. Строительство метрополитена в Москве шло очень бы­стро, проектировщиков торопили, и случалось, что я бра­ла расчеты конструкций домой. У меня в комнате Бабель обычно молча перелистывал папку с расчетами, а то ута­скивал ее к себе в комнату и, если у него сидел кто-нибудь из кинорежиссеров, показывал ему и хвастался: «Она у нас математик, — услышала я однажды. — Вы только посмотрите, как все сложно, это вам не сценарии пи­сать...» Составление чертежей, что мне тоже иногда при­ходилось делать дома, казалось Бабелю чем-то непости­жимым.

Но непостижимым было тогда для меня всё, что умел и знал он.

До знакомства с Бабелем я читала много, но без разбору — всё, что попадется под руку. Заметив это, он сказал:

— Это никуда не годится, у Вас не хватит времени про­читать стоящие книги. Есть примерно сто книг, которые каждый образованный человек должен прочесть обяза­тельно. Я как-нибудь составлю вам список этих книг.

И через несколько дней он принес этот список. В него вошли древние (греческие и римские) авторы — Гомер, Геродот, Лукреций, Светоний, а также всё лучшее из бо­лее поздней западноевропейской литературы, начиная с Эразма Роттердамского, Свифта, Рабле, Сервантеса и Костера вплоть до таких писателей XIX века, как Стендаль, Мериме, Флобер. В этот список не входили про­изведения русских классиков и современников, так как с ними я была хорошо знакома, и Бабель это знал. Однажды Бабель принес мне два толстых тома Фабра «Инстинкт и нравы насекомых». 

— Я купил это для Вас в букинистическом магазине, – лгал он. – И хотя в список я эту книгу не включил, прочитать ее необходимо. Вы прочтете с удовольствием.

И действительно, написана она была так живо и зани­мательно, что читалась как детективный роман.

У Бабеля было постоянное желание мне что-то показать, с кем-то познакомить. Он говорил: «Это Вам будет интересно, занятно, полезно».

Зная, что я читаю книги на немецком языке, Бабель за­ставил меня изучить классическую немецкую литературу, для чего нанял преподавательницу. С ней я прочла многие из произведений Лессинга, Шиллера, Гете, Гейне и выучи­ла десятки стихотворений наизусть.

В прозе Гейне встречалось много французских слов, и Бабель решил, что мне надо изучить и французский язык. Договорился с преподавательницей из Института ино­странных языков, и занятия начались. Эти уроки мне очень нравились, но, к сожалению, продолжались недолго и пре­кратились весной 1939 года.

С дочерью Лидией

При этом Бабель не хотел, чтобы я лишалась каких- либо удовольствий, свойственных молодости. Искал мне компаньонов для катания на коньках, нашел группы лыж­ников, с которыми я уезжала в воскресенье на дачу под Москвой. Иногда спрашивал тех, кто к нему приходил, танцуют ли они, и просил: «Потанцуйте с Антониной Николаевной, она очень любит танцевать».

Сам заводил патефон и с удовольствием смотрел, как мы танцуем. Патефон Бабель привез мне из Франции, но при этом сказал: «Из-за Вас терпел такой позор, как самый последний обыватель, из-за границы тащил патефон».

Летом 1934 года и в последующие годы мне часто при­ходилось бывать с Бабелем на бегах, но я никогда не виде­ла, чтобы он играл. У него к лошадям был чисто спортивный интерес. Он бывал на тренировках и в конюшнях гораздо чаще, чем на самих бегах. Скачками он интересовался мень­ше. Но люди, встречавшиеся на бегах, азартно играющие, и их разговоры очень его интересовали. На ипподроме он жадно ко всему прислушивался, внимательно присматривал­ся и часто тащил меня из ложи куда-то наверх, где толпились игроки наиболее азартные, скидывавшиеся по нескольку че­ловек, чтобы купить один, но, как им казалось, беспрои­грышный билет.

Впоследствии по одной домашней примете я научилась безошибочно узнавать, что Бабель уехал к лошадям: в эти дни из сахарницы исчезал весь сахар. […]

Я уже писала, что болеть при Штайнере в нашем доме было удовольствием. А при Бабеле болеть было очень весе­ло. Он то и дело появлялся в моей комнате и, не глядя на меня, произносил что-нибудь вроде: «Муж любит жену здо­ровую, сестру богатую», — и выходил из комнаты, подняв нос кверху. Это было ужасно смешно, можно было выле­читься одним только смехом. В другой раз Бабель заходил с самым серьезным видом и говорил: «Только что звонил один из ваших поклонников. Я сказал ему, что вы больны, что у вас воспаление мочевого пузыря», — и, уже еле сдер­живая смех, выходил из комнаты. […]

Иногда своими розыгрышами ставил людей в неловкое положение. […] В 1938 году в Киеве Бабель был приглашен на обед к сво­ему школьному товарищу Мирону Наумовичу Беркову. После обеда, как рассказывала мне вдова Мирона Наумови­ча Клавдия Яковлевна, мужчины пошли в спальню отдо­хнуть. Потом пили чай, и уже вечером хозяева решили проводить Бабеля до гостиницы, где он жил. Шли, разгова­ривали, у гостиницы остановились и стали прощаться. «И вдруг, — рассказывает Клавдия Яковлевна, — я вижу, что через руку Бабеля перекинута какая-то одежка, а на ней что-то блестит. Присматриваюсь — и узнаю знакомые пуго­вицы: «‎Бабель, это же мое платье!» А Бабель говорит: «У ме­ня, знаете ли, есть тут одна знакомая дама, она все время требует от меня подарков, а так как денег у меня нет, я ре­шил подарить ей это платье».

Платье висело в спальне, и как-то Бабель сумел его от­туда вытащить в переднюю и захватить с собой так, что хо­зяева не заметили.

Клавдия Яковлевна отобрала у Бабеля свое платье, и они долго смеялись над его проделкой.

Такие проделки Бабель позволял себе часто, и чем не­правдоподобнее выглядела его выдумка, тем было смешней. Свою мать мог представить кому-нибудь: «А это моя младшая сестра», а о сестре сказать: «А это наш недоносок». Писателя Гехта представил Есенину как своего сына. Ба­бель любил разыгрывать людей, сам играл при этом разные роли: то хромого, то скупого, то больного. Если играет роль больного, то начинает стонать на разные лады. Я вбегаю в его комнату, обеспокоенная, а он, постонав при мне еще некоторое время, вдруг рассмеется и скажет: «Я разыгрывал перед Вами “еврейские стоны”».

Исаак Бабель / Биограф.ру

Играя роль скупого, он не брал в трамвае билета и вы­прыгивал на ходу при появлении контролера. Мне прихо­дилось выпрыгивать за ним. Мог попросить едущую с ним даму купить ему билет, так как якобы у него совершенно нет денег.

Бабель любил говорить о себе: «Я человек суеверный». Я от многих людей слышала, что он сейчас же возвращался домой, если черная кошка перебегала ему дорогу, и не ухо­дил из дома, если кто-то из домашних спрашивал, куда он идет.. Свидетельницей таких возвращений я не была. На перилах лестницы в нашей квартире висела подкова. «Зачем это?» — спросила я. «Это приносит счастье», — от­ветил Бабель, улыбнувшись. По его лукавой усмешке я поднимала, что это была только игра в суеверие, которая его забавляла. […]

Жизнь наша в Москве протекала размеренно. Я рано утром уходила на работу, пока Бабель еще спал. Встав, пил крепкий чай, который сам заваривал, сложно над ним кол­дуя... В доме был культ чая. «Первач» — первый стакан за­варенного чая — Бабель редко кому уступал. Обо мне не шла речь: я была к чаю равнодушна и оценила его много позже. Но если приходил уж очень дорогой гость, Бабель мог уступить ему первый стакан со словами: «Обратите внимание: отдаю вам первач». Завтракал Бабель часов в двенадцать дня, а обедал — часов в пять-шесть вечера. К завтраку и обеду очень часто приглашались люди, с ко­торыми Бабель хотел повидаться, но мне приходилось присутствовать при этом редко, только в выходные дни. Обычно я возвращалась с работы поздно: в Метропроекте засиживались, как правило, часов до восьми-девяти.

С работы я часто звонила домой, чтобы узнать, всё ли благополучно, особенно после рождения дочери. Я спра­шивала:

— Ну, как дома дела?

На что Бабель мог ответить:

— Дома все хорошо, только ребенок ел один раз.

— Как так?!

— Один раз... с утра до вечера...

Или о нашей домашней работнице Шуре:

— Дома ничего особенного, Шура на кухне со своей подругой играет в футбол... Грудями перебрасываются.

Иногда Бабель сам звонил мне на работу и подошедше­му к телефону говорил, что «звонят из Кремля».

— Антонина Николаевна, Вам звонят из Кремля, — пе­редавали мне почти шепотом. Настораживалась вся ком­ната. А Бабель весело спрашивал:

— Что, перепугались?

Бабель не имел обыкновения говорить мне «Останьтесь дома» или «Не уходите». Обычно он выражался иначе:

— Вы куда-нибудь собирались пойти вечером?

— Да.

— Жаль, — сказал он однажды. — Видите ли, я заметил, что Вы нравитесь только хорошим людям, и я по Вас, как по лакмусовой бумажке, проверяю людей. Мне очень важно было проверить, хороший ли человек Самуил Яковле­вич Маршак. Он сегодня придет, и я думал Вас с ним по­знакомить.

Исаак Бабель и Антонина Пирожкова

Это была чистейшей воды хитрость, но я, конечно, осталась дома. Помню, что Маршак в тот вечер не пришел и проверить, хороший ли он человек, Бабелю не удалось.

Иногда он говорил:

— Жалко, что Вы уходите, а я думал, что мы с Вами устроим развернутый чай...

«Развернутым» у Бабеля назывался чай с большим раз­нообразием сладостей, особенно восточных. Против тако­го предложения я никогда не могла устоять. Бабель сам заваривал чай, и мы садились за стол. […]

Часто бывал он в народных судах, где слушал разные де­ла, изучая судебную обстановку. Летом 1934 года он пова­дился ходить в Женскую юридическую консультацию на Солянке, где юрисконсультом работала Е.М. Сперанская. Она рассказывала, что Бабель приходил, садился в угол и часами слушал жалобы женщин на своих соседей и мужей.

Я запомнила приблизительное содержание одного из рассказов Бабеля по материалам судебной хроники, кото­рый он мне прочел. Это рассказ о суде над старым евреем- спекулянтом. Судья и судебные заседатели были из рабо­чих, без всякого юридического образования, неискушен­ные в судопроизводстве. Еврей же был очень красноречив. В этом рассказе еврей-спекулянт произносил такую пла­менную речь в защиту Советской власти и о вреде для нее спекуляции, что судьи, словно загипнотизированные, вы­несли ему оправдательный приговор.

Источник: А. Пирожкова. Я пытаюсь восстановить черты: о Бабеле – и не только о нем. Воспоминания. — М.: АСТ.,2013. – С. 240-244, 263, 266-267, 269-271.

ЧТО ТАКОЕ БАЗА ЗНАНИЙ?

Концентрированная книга издательства LIVREZON складывается из сотен и тысяч проанализированных источников литературы и масс-медиа. Авторы скрупулёзно изучают книги, статьи, видео, интервью и делятся полезными материалами, формируя коллективную Базу знаний. 

Пример – это фактурная единица информации: небанальное воспроизводимое преобразование, которое используется в исследовании. Увы, найти его непросто. С 2017 года наш Клуб авторов собрал более 80 тысяч примеров. Часть из них мы ежедневно публикуем здесь. 

Каждый фрагмент Базы знаний относится к одной или нескольким категориям и обладает точной ссылкой на первоисточник. Продолжите читать материалы по теме или найдите книгу, чтобы изучить её самостоятельно.  

📎 База знаний издательства LIVREZON – только полезные материалы.

Следующая статья
Биографии
Агриппина Ваганова: как превратить недостатки в достоинства
Ваганова — чуть ли не единственная из монстров Императорского балета, в отли­чие от своих коллег не покинувшая Россию. Она лично знала Анну Павлову, Веру Каралли, Тамару Карсавину, Матильду Кшесинскую... Она помнила их стиль, их приемы артистизм и технику. При этом сама Вага­нова не была эталоном балерины — неболь­шой рост, тяжеловатые крепкие ноги, жест­кая пластика рук. Но она поняла, на что способно человеческое тело, какими сред­ствами добиться от него грации и точности движений. Ее ученицы позже скажут: «Про тело она знала все». Агриппина Ваганова ро...
Биографии
Агриппина Ваганова: как превратить недостатки в достоинства
Биографии
Развитие вопреки обстоятельствам: пример нобелевской лауреатки Дженнифер Даудны
Биографии
Избавиться от теории ради практики – стратегии художницы Остроумовой-Лебедевой
Биографии
Самостоятельность формируется с детства – пример Айседоры Дункан
Биографии
Татьяна Тарасова: тренер в поисках МУЗЫки
Биографии
Марлен Дитрих: «Никто не мог заставить меня воевать с Францией»
Биографии
Корни жестокости Ивана Грозного
Биографии
Антонина Пирожкова и Исаак Бабель: распределить быт так, чтобы жена работала
Биографии
Какие трудности поджидают супруга королевы: Виктория и Альберт
Биографии
Анна Ахматова: делиться результатами своего труда, даже если страшно
Биографии
Голод и бедность из-за неуверенности в себе: Зинаида Серебрякова
Биографии
Элина Быстрицкая: получить заветное место вопреки системе
Биографии
Как дочерям внушали мысль о замужестве: автобиографическая зарисовка
Биографии
Должна ли жена президента терпеть его любовниц: опыт Жаклин Кеннеди
Биографии
Вести себя вызывающе в надежде на цензуру: Грейс Коддингтон
Биографии
Какое образование получила принцесса Диана, или призвание стать женой