77. Упражнение. Кире два года. Одно время дома нужно было во все глаза следить за тем, чтобы Кира что-нибудь не сбросил и чего-нибудь не рассыпал. Он притворялся, что совершенно не интересуется вашей чашкой, смотрел в сторону, а затем одним движением сметал ее со стола на пол. Киру журили.
В следующий раз Кира бросал на пол коробку с пудрой и с интересом наблюдал, как поднимается вверх ароматная белая пыль. Спички он рассыпал часто, пока их не стали запирать. Если ему попадалась в руки книга, он ее рвал.
Вот Кира в гостях у Ивана Яковлевича, соседа. Разбил чашку. Тот стал его укорять, но не очень строго. Когда это повторилось и пострадала другая чашка, сосед повел себя более сурово: предложил Кире покинуть комнату и говорил с ним при этом совсем неуважительно.
— Ты не умеешь вести себя прилично. Если ты сейчас не уйдешь, я тебя выставлю!
Кира очень не любит это слово «выставлю». Он не хочет, чтобы его выставляли. Но лицо соседа сурово. Вина несомненна. Кира уходит сам, оглядываясь, ожидая, не позовут ли его обратно.
В комнате Ивана Яковлевича Кира приучен к тому, что письменный стол неприкосновенен. И любая вещь на столе не может быть сдвинута с места никем, кроме самого Ивана Яковлевича. Сколько бы Кира ни кружил вокруг стола, его останавливает непоколебимое:
— Нельзя!
Прежде чем взять что-либо, Кира спрашивает:
— Можно?
Так он приучен.
Иван Яковлевич считает, что и двухлетний ребенок приобретает жизненный опыт, что у него под влиянием этого опыта складываются определенные взгляды. Против получения Кирой такого опыта выступает бабушка.
— Какие могут быть взгляды у двухлетнего ребенка?— возмущается она. — Жадные, бессердечные люди! Свое добро им дороже ребенка. Подумаешь, чашка! Я им куплю другую! Две куплю!.. Пять!.. Посмотрите, какой он грустный. Вот-вот заплачет.
Не разделяет точку зрения Ивана Яковлевича и отец Киры. Он считает, что Кира ничего не понимает, рано его воспитывать.
Однажды Иван Яковлевич зашел в гости к родителям Киры и увидел: Кира расхаживает в ботинках по столу, по чистой скатерти! Рядом стоит отец и следит за тем, чтобы ребенок не упал со стола.
— Как это можно? Ногами на стол, на скатерть?
— А что с ним поделаешь? — говорит отец. — Попробуйте ему запретить!
— Нельзя этого делать, Кира,— сосед старается произнести эти уже известные мальчику слова со всей непреклонностью.
Но Кира на соседа и не смотрит.
— Вот видите,— говорит отец.— Не тащить же его со стола. Крику не оберешься... Он еще ничего не понимает.
— Подумаешь, прогулялся ребенок по скатерти... Что же, скатерть нам дороже ребенка?
Проходит время. Кира появляется в комнате Ивана Яковлевича. Он протягивает руку за листом бумаги и карандашом, говоря при этом:
— Можно?
— Можно!
Кира рад. Если нельзя, ему так и отвечают. В комнате Ивана Яковлевича слово «нельзя» действует на мальчика магически.
Но вот Кира дома и опять набедокурил: рассыпал стиральный порошок по всему коридору коммунальной квартиры. Отец схватился за ремень. Когда его опросили, зачем он это делает, ответил:
— Для воспитания! А как же!
— Но что он, Кира, понимает?!
— Ничего, это он поймет.
Мнения соседей резко разошлись. Одни видели во всем лишь забавную сторону случившегося: их поразила правильная система обороны Киры: он, пятясь вдоль стены, ускользнул в свою комнату. Другие были согласны с отцом, что требовательность лучше всего выразить именно в ремне. Всякие рассуждения об активности и торможении, об опыте и ориентировке — это «высокая материя», если не блажь. А вот ремень — это просто. В ремне есть святая ясность, здесь и думать нечего!
(М. С. Панич. Взрослые и дети. М., Изд-во АПН РСФСР 1959, стр. 8—20.)